Утро началось с того, что хлебный на углу Пролетарской открылся вовремя. Это редкость. Обычно тётя Валя опаздывает минут на десять, курит у служебной двери, и очередь стоит, привыкшая. А тут — восемь ноль-ноль, дверь настежь, пахнет ржаным. Я шёл через двор на Садовой, тот самый, с тополем, который старше всех окрестных домов. Двор был подметён. Кто-то выправил покосившуюся секцию забора у песочницы — она косилась лет пятнадцать, я её косой помню ещё школьником. Теперь стоит ровно. Дальше — больше. В доме тридцать четыре, где всегда орут с третьего этажа, тихо. Голуби с карниза бывшей аптеки Гуревича куда-то делись. На Почтовой залатали яму — ту самую, по которой весь город узнавал, что подъезжает автобус: сначала стук, потом уже сам автобус. Хороший день. Правильный. Я сел на лавку у водонапорной башни и долго смотрел на её кирпич, тёмный, дореволюционный, с клеймами завода Шмидта. Кирпич был на месте. Всё было на месте. Может, в этом и дело. Город, который я знаю, всегда чем-нибудь болел — то этим забором, то ямой на Почтовой. По таким приметам я его читал, как читают знакомое лицо. А сегодня лицо было гладкое. Чужое немного. Домой шёл дольше обычного, кругами. Проверял углы. За гаражами всё ещё валялась ржавая рама от «Урала» — лежит там с девяносто восьмого, сквозь неё лопух пророс. Рама была на месте. Я постоял над ней с минуту. Потом ещё.