Нет, я не помню, как звучал её голос по утрам, и это самое страшное — что я искал, искал в себе, перебирал кассеты памяти, которых нет, и не нашёл, как она звала меня к завтраку, а ведь звала каждый день двадцать лет подряд, и теперь там, где должен быть звук, только белая комната с занавеской, которую раздувает ветер, и я почему-то помню занавеску, помню рисунок на ней, мелкие синие васильки, а голос — нет. Я звонил ей в последний год редко. Думал, успею. Думал, она всегда там, на кухне, в этом своём фартуке, и можно будет потом, когда разгребусь, когда закрою долги, когда станет полегче, приехать и сесть напротив и просто молчать, и слушать, как она рассказывает в сотый раз про соседку, и я бы даже не перебивал теперь, я бы ловил каждое слово, каждую её паузу, я бы записал на телефон, тайком, чтобы остался голос. Не записал. Стою на её кухне. Васильки выцвели. Чайник я выбросить не могу, рука не поднимается, хотя он треснутый, хотя из него уже не попьёшь. Открываю шкаф — там её почерк на банках, «гречка», «сахар», буквы с этим её наклоном вправо, и вот тут меня и накрывает, не на похоронах накрыло, а на слове «сахар», написанном фломастером на крышке. И я сажусь прямо на пол. И спрашиваю в пустоту, как маленький, мам, ты слышишь, и пустота, конечно, молчит, занавеска дышит, и я жду, я почему-то правда жду, и в этом ожидании, дурацком, детском, есть что-то, чего я давно не чувствовал — будто она всё-таки на кухне, за спиной, и сейчас скажет, ну что ты, сынок, и я не оборачиваюсь, потому что пока не обернулся — она там. Слышишь? Да.