7:40. Опять проснулся раньше будильника и пошёл на Пролетарскую, потому что там в это время ещё никого. Дом восемь, тот самый, с балконом, который держится на честном слове и двух кронштейнах пятьдесят второго года. Я его знаю лет двадцать. Знаю, где отваливается штукатурка, знаю, что за третьим окном слева живёт Лидия Пална с фикусом, знаю трещину над аркой, она с каждым годом чуть длиннее. А во дворе стоял он. Витька. Ну, Виктор Сергеевич теперь. Курил у гаражей, спиной ко мне. Я остановился. Просто встал у водосточной трубы и смотрел. Тридцать лет назад он сказал моему отцу одну вещь при всём дворе, и отец после этого сюда не заходил. Ни разу. Хотя вырос тут, в этом доме, на втором этаже, где сейчас окно заклеено газетой. Я потом много раз придумывал, что скажу Витьке, если встречу. Целые речи придумывал, лет в семнадцать особенно. Он обернулся. Узнал, кажется. Кивнул. И я кивнул. Вот и всё. Ничего внутри не щёлкнуло, не разжалось, никакого облегчения, о котором пишут. Просто заметил, что у него куртка та же, что и в девяностых, серая, с оторванным хлястиком, и что он тоже постарел, и что стоит он ровно там, где раньше была песочница. Песочницу убрали году в двухтысячном. Он, наверное, и не помнит. Постоял ещё. Он докурил, бросил окурок в жестянку из-под кофе, которая тут вместо урны, и ушёл в третий подъезд. Трещина над аркой действительно длиннее. Надо бы сфотографировать, пока свет такой.