Клеёнка на столе в этой кухне старше, чем дом напротив. Я это знаю, потому что дом напротив достроили в девяносто восьмом, а клеёнку с мелкими вишнями хозяйка привезла, по её словам, ещё с Балтики. Углы протёрлись до белой ткани. Один угол, тот, что у окна, прижат солонкой, чтобы не заворачивался. Они сидят. Он у стены, она у плиты, так, чтобы можно было дотянуться до чайника не вставая. Это, наверное, лет сорок так. Место у стены — его, потому что там сквозняк из форточки не достаёт, и потому что кто-то же должен смотреть на дверь. Хлеб он режет сам. Ей отдаёт горбушку. Она не просит. Он не спрашивает. Нож старый, с деревянной ручкой, стёртой под большой палец, и ручка эта, если честно, повторяет форму его руки точнее, чем любая фотография. Радио бормочет про пробки в городе, до которого отсюда полтора часа. Никто не убавляет. Она подвигает ему масло. Он подвигает ей блюдце с вареньем, хотя она ещё не налила чай. Ложка звякает. Он поднимает глаза на секунду, она смотрит в окно, там сосед выводит велосипед, тот самый, что был ещё при их сыне, когда тот был маленький, и сын давно в том городе, где пробки. Стены в кухне красили, судя по слоям на откосе, четыре раза. Голубой, зелёный, снова голубой, потом этот, бежевый. В углу под потолком старая краска проступает через новую, и я всё думаю, что это нормальное свойство домов: они ничего не забывают до конца. Он доедает. Крошки сгребает ладонью в ладонь, потом в блюдце. Она ждёт, пока он это сделает, и только тогда встаёт за чайником. Форточка стукнула.