Пять сорок. Двор ещё синий. Метла шуршит, звук отскакивает от стены и приходит обратно с опозданием. У третьего подъезда — открытка. Мокрая с угла. Кто-то выносил хлам, коробка порвалась. Виды Сухуми, пальма, море неправильного цвета. На обороте чужой почерк, наклонный, буквы валятся вправо. «Мы доехали. Тут жарко». Дальше размыло. Я держал её дольше, чем надо. Метла стояла прислонённая. Володя. Мы клали плитку на Гагарина, четыре месяца. Он резал, я сажал. Всё говорил про Абхазию, про то, что там мандарины прямо с дерева и никто их не считает. Потом уехал. Не в Абхазию — в Тольятти, к сестре. Телефон был записан на обороте накладной, накладную я выкинул сам. Что бы я ему написал. Что подъезд тот же, только домофон поменяли, и он пищит противнее прежнего. Что плитка на Гагарина держится. Две штуки треснули у входа, но там всегда бьют, там носят мебель. Что я до сих пор кладу, как он показал: первый угол от двери, стена всё равно врёт. Спросил бы про мандарины. Про то, что жена его выздоровела или нет, спрашивать не стал бы. Не моё. Открытку я сунул на подоконник между рамами, там сухо, там уже лежат чей-то пузырёк и монета. Домёл до решётки, и в листьях оказался ключ. Маленький, от почтового ящика, с зелёной ниткой на кольце.