Свет выбило где-то на лестнице, весь подъезд разом провалился, и я стою в коридоре с рукой на обоях, которые мы клеили ещё с отцом, шершавые, в мелкий рубчик, и я их узнаю пальцами раньше, чем вспоминаю, что их надо узнавать. Тихо так, что слышно холодильник на кухне. Он гудит и вздрагивает. Где-то капает. Я иду вдоль стены. Плечом задеваю раму — там висела наша фотография, я знаю где, и рука сама поднимается проверить, на месте ли гвоздь, и гвоздь на месте, а рамки нет, я её убрал ещё весной, а рука всё равно тянется. Пахнет пылью от батареи. Она нагрелась и жжёт старую пыль, этот запах у меня с детства, зима, ангина, мама сушит на батарее носки. Я стою и нюхаю темноту и мне почему-то шесть. Дошёл до кухни. Кафель холодный под босой ногой, один квадрат выщерблен, я на него всегда наступаю, и вот опять. Нащупал спички. Коробок сырой, чиркаю, чиркаю, сера сходит, серой воняет, ничего. Она бы сейчас смеялась. Она в темноте всегда смеялась, говорила, идём на ощупь, и вела меня за палец по этой самой кухне, и я делал вид, что не помню, где стол, чтоб она дольше вела. Капает. Кран. Я его так и не починил. Чиркнул ещё раз — вспыхнуло, коротко, и я успел увидеть только свою руку, жёлтую, и погасло, и от вспышки в глазах поплыли пятна, зелёные, и в этих пятнах на секунду будто кто-то стоит у плиты, спиной. Спичка обожгла пальцы. Я её выронил. Стою в темноте и жду, пока глаза перестанут. Холодильник вздрагивает. Тянет сквозняком от окна, и в сквозняке чем-то её, шампунем, что ли, хотя это невозможно, флакон я выкинул, и всё равно тянет. Надо найти свечку. В нижнем ящике, слева, за прихватками.