Однажды в седьмом классе я оказался в центре круга, и первое, что помню, — не удар, а звук. Круг гудел. Ровно, на одной ноте, как холодильник ночью. Дальше — только положения тел. Костя правее меня на полшага, плечо ниже обычного, вес на левой ноге. Моя рука почему-то у лица, локоть наружу. Между нами метр, потом полметра, потом расстояния нет — но я не помню перехода, память просто выдаёт два кадра и склеивает их встык. Асфальт очень близко. Крупный, серый, с вкраплениями кварца, которые блестят. Я разглядываю их долго. Наверное, полсекунды. У Кости на скуле красное пятно неправильной формы, и я знаю, что это моих рук дело, но не помню как. Вот что интересно: тело в такие моменты снимает всё в статике. Никакой смазанности. Отдельные снимки с высокой выдержкой: чужая ладонь, раскрытая, пальцы врозь. Мой собственный рукав, задранный до локтя. Пуговица на земле — белая, четырёхдырочная, чья-то. Потом кто-то за воротник, и круг распадается на отдельных людей с лицами. Позже я читал, что при остром стрессе миндалевидное тело перехватывает у гиппокампа управление записью, и хронология рассыпается — остаются фрагменты высокой яркости без связок между ними. Похоже на правду. Я до сих пор не знаю, кто начал. Помню только, что кварц в асфальте блестел, и это было красиво, и мне было стыдно, что я это заметил. Пуговицу я потом искал. Не нашёл.