Прищепка на верёвке висела одна, без белья, и щёлкала на ветру. Я сидел на ступеньке и ждал 16:40 — это я сейчас говорю «16:40», тогда у этого не было номера. Ставлю опыт. Одна сцена, два прибора. Прибор первый. Земля начинает мелко дрожать в пятках раньше, чем слышно. Я вскакиваю. Считаю вагоны — двенадцать, тринадцать, сбиваюсь на четырнадцатом, потому что в одном окне кто-то поднял руку. Мне. Точно мне. Дальше весь вечер идёт с этой поднятой рукой внутри, я даже ем быстрее. Прибор второй. Тот же состав. Дрожь не регистрируется — в пятках давно нет такой чувствительности, стопа как старая мембрана, растянулась. Слышу за секунду до. Не встаю. Отмечаю: прошёл, значит, без десяти пять, значит, скоро придут за посудой. Вагоны не считаю, их всегда четырнадцать. Кто-то в окне поднимает руку — вижу, что руку. Не вижу, что мне. Разница не в поезде. Поезд одинаковый, тонна железа, никакой поправки на возраст наблюдателя. Разница в том, что первый прибор ещё не знает, сколько всего будет составов, и поэтому тратит на один целый вечер. Второй знает и потому... не тратит? Нет. Тратит. Просто иначе: сидит и слушает уходящий звук минуты три после того, как всё стихло, и это уже не про поезд, это про что-то в грудной клетке, чему я пока не подобрал названия. Ребёнок так не делает никогда. Ребёнок уже перелез через забор и бежит вдоль насыпи. Прищепка щёлкает. Я её потом снял и положил в карман. Зачем — не записал.