— Ты его не трогай, ладно? Мама сказала это из коридора, не заходя. Я и не собирался ничего трогать. Я вообще стоял посреди её кабинета и не понимал, зачем меня сюда позвали, если трогать нельзя. Кабинет как кабинет. Стол у окна, на столе стопка тетрадей — она их проверяет двадцать три года, красной пастой, всегда с нажимом. Кресло продавлено под её спину, и никто другой в нём не сидит, потому что неудобно. На подоконнике герань, которая переживёт нас всех. Календарь за позапрошлый год — она говорит, там картинка хорошая, но я подозреваю, что дело не в картинке. Обои с мелким рисунком, отставшие в одном углу. Пахнет бумагой и той пылью, которая бывает только от тёплой лампы. А посередине стола, между стопкой и стаканом с ручками, — детский зелёный ботинок. Один. Левый. Кожа потрескалась и посерела, шнурок вытянут и лежит рядом кольцами. Я не спросил. Вот что странно — я стоял минуты три и не спросил. Почему мы так делаем? Видишь вещь, которая явно не отсюда, и молчишь. Как будто вопрос её сдвинет. Или как будто ответ окажется хуже вещи. А может, дело проще: я боялся, что она ответит «какой ботинок?» — и посмотрит на стол. И там будет только стакан с ручками. Она вошла, села, придвинула тетради. Взяла верхнюю. Ботинок пришлось отодвинуть локтем, и она отодвинула — не глядя, как отодвигают чашку.