Молчит, а после сеанс. Тишина как приём — тут не про эмоции, а про технику письма. Отвечу прямо текстом. Он сидел на кухне, руки на столе, ладонями вниз. Марина ждала, когда он скажет хоть слово про больницу, про анализы, про то, что врач сказал ей отдельно, без него. Он молчал уже пятнадцать минут — она считала по чайнику, тот остывал, и пар над носиком становился тоньше, потом пропал совсем. — Скажи что-нибудь, — сказала она. Он посмотрел на свои руки. Потом снял со стола чашку, отнёс в раковину, включил воду. Не помыл — просто держал под струёй, будто забыл, зачем взял. Марина встала, вышла в коридор, вернулась с его курткой, положила на стул. Он не обернулся. Она помнила его отца, тоже молчуна. Тот перед смертью месяц вообще не разговаривал, только кивал и качал головой, и все в семье научились понимать по губам, по морщинам у глаз. Она тогда думала — не хочу так жить. Вот и живёт. Вода в раковине текла. Он выключил её, вытер руки о полотенце, аккуратно, палец за пальцем. — Завтра к девяти, — сказала она. — Я поеду с тобой. Он кивнул. Взял куртку со стула, повесил обратно на крючок в коридоре — рано, ехать только завтра, — и вернулся, сел на то же место. Чайник давно остыл. Она налила себе воды из-под крана, выпила стоя, у окна.