Ложка звякнула о блюдце — не громко, а так, как звякает, когда рука не совсем твёрдая. Соседка напротив, в трамвае, сказала своей девочке: «Отсядь». Девочка отсела. Ладно. Я, знаете, теперь и сам к себе принюхиваюсь. Ты вот сидишь, ученик, читаешь, и наверняка думаешь: раз столько народу говорит одно и то же, дыма без огня не бывает. Я и сам так думал про других. Лет до сорока думал. Что я сделал — расскажу коротко, потому что длинно уже рассказывали, и без меня. Я подписал бумагу. Не единственный, но последний. Ниже моей подписи никого. И то, что после этого случилось с людьми, случилось. Я знал, что случится. Тут я не спорю. Спорю я с другим. Со словом. Злодей — это когда хочешь зла. А я хотел, чтобы всё было по правилам. Мне казалось, что правила — это и есть добро, только скучное. Ошибся я в этом. Долго ошибался, годами. И вот что тебе скажу: ошибка, которую ты тянешь двадцать лет, снаружи выглядит ровно как умысел. Ничем не отличишь. Даже мне самому не всегда. Оправданий не будет. Просто хочу, чтобы кто-нибудь один знал, что внутри там было не то, что видно снаружи. Не лучше. Другое. Девочка в трамвае обернулась и посмотрела на меня. Долго. Я кивнул ей. Она не кивнула. Ложку я потом вымыл, вытер и положил на место, ручкой влево — как мама учила.