Без четверти четыре тётя Валя сказала от двери: «Бери что хочешь. Остальное вниз, там уже машина». В комнате пахло пылью и почему-то яблоками, хотя яблок не было ни одного, я проверил все подоконники. Будильник шёл. Вот это меня и остановило. Полгода никто сюда не заходил, ключ висел у нас в прихожей на гвозде, а он шёл — и спешил, как всегда, на семь минут. Дед не чинил специально. Говорил: живу на семь минут раньше всех, успеваю оглядеться. Под кроватью нашлась линейка. Деревянная, длинная, с чёрной дыркой ближе к двадцати сантиметрам — прожжена насквозь, аккуратно, будто кто-то долго целился лупой и попал. Дед про неё ничего не рассказывал. Я вертел её и думал, что вот эту дырку он сделал, когда был меньше меня, и потом таскал её по трём квартирам и одному переезду в другой город, и не выбросил. А в шкафу, за посудой, стояла жестянка из-под грузинского чая. Гвозди. Два шурупа. Обломок карандаша. И одна пуговица — коричневая, с четырьмя дырками, от пальто, которого я никогда не видел ни на одной фотографии. Тётя Валя крикнула снизу, что ждать не будут. Я взял банку. Будильник оставил — он же шёл, неправильно забирать то, что работает без тебя. Линейку сунул в рукав, она вылезала. В автобусе банка гремела на каждой кочке. Я держал руку внутри, между гвоздями, чтобы не гремела. Она всё равно гремела.