Ветер с ночи не унялся, гонит по асфальту обёртку от мороженого. Полшестого. Фонари ещё горят, а уже светло — так бывает в конце августа. Возле лавки у аптеки — кошелёк. Кожаный, потёртый, лежит раскрытый, будто его уронили на бегу. Внутри карточка «Пятёрочки», две тысячных бумажки, ещё сотня мелочью и фотография девочки лет пяти с бантом. Я стоял с метлой и смотрел на него минуты две, наверное. Взял. Деньги в карман, кошелёк с карточкой и фотографией положил на лавку, на самое видное место. Так лучше даже. Если бы взял целиком — человек ничего бы не нашёл. А так придёт, найдёт кошелёк, фотографию найдёт. Обрадуется. Деньги — что деньги. Две тысячи. Кто оставляет две тысячи на лавке, тот и не считает их. Я бы вернул, если б знал, чей. Но не знаю же. Мёл дальше. Ветер стих к семи, как обычно. Оставил у лавки листья, не стал трогать — пусть будет видно, что там что-то лежит, что место не пустое. У Оли завтра день рождения. Ей семь. Я всё думал, что подарю. Шёл потом мимо этой лавки в обед, специально свернул. Кошелька уже не было. Значит, забрали. Хорошо. Значит, всё правильно. Дома достал бумажки, разгладил. Одна была с надорванным углом.