Гвоздь торчит из наличника, ржавый, согнутый вправо. Кто-то когда-то вешал на него почтовый ящик, потом ящик сняли, а гвоздь остался. Я его трогаю каждый раз, когда выхожу. Привычка. Дом угловой, двухэтажный, штукатурка отваливается пластами. Раньше здесь была аптека, ещё раньше — что-то с колоннами, судя по фотографии в краеведческом. Я купил его семь лет назад. За копейки, потому что никто не брал. Теперь у меня под окнами собираются. Не каждый день, но регулярно. Женщина с папкой, двое молодых с плакатом «Руки прочь от наследия». Один раз пришёл старик, который тут в детстве жил, и просто стоял. Он мне был понятнее всех. Я не сношу дом. Я никогда не собирался его сносить, но это уже никому не объяснишь — так вышло, что в городе есть застройщик, который снёс три таких дома, и я, который купил четвёртый. Значит, я тоже застройщик. Логика простая. Что я делаю. Меняю балки. Первые два года просто вывозил мусор — там был слой в полметра, голубиные кости, бутылки, чей-то паспорт 1962 года. Крышу перекрыл. Окна пока фанерой, потому что деньги кончились, и вот эта фанера, кажется, и злит больше всего. Фанера выглядит как приговор. Женщина с папкой говорит, что я уничтожаю облик. Я стоял в этом доме, когда с потолка второго этажа сыпалась дранка мне за шиворот, и облик был вот такой. Никто тогда не приходил. Мне не нужно, чтобы меня любили. Правда не нужно. Мне нужно лет пять, и чтобы кто-нибудь спросил, а что там за дверью слева от лестницы, потому что я нашёл там печь. Изразцовую, синюю, с отбитым углом. Я её ещё никому не показывал. Гвоздь, кстати, тоже не трогаю. Пусть будет.