Он сказал, что не нашёл коробку. На антресолях, мол, пусто, одни лыжные ботинки и рулон обоев, оставшийся с ремонта восемьдесят девятого. Коробка была. Я знаю, потому что сам её туда ставил. Обувная, из-под «Цебо», с продавленным углом. Внутри — то, что осталось от его матери. Не документы, документы он отдал сразу. Другое. Жестяная баночка от монпансье, в ней четыре пуговицы и наручные часы без ремешка, «Заря», стекло в трещину. Театральный бинокль. Открытки, которые ей слали с юга — на обороте чужим почерком про погоду и виноград. Катушка серых ниток с воткнутой иголкой, так и не довязанное что-то. И он сказал — пусто. Я не стал спорить. Я понимаю про коробки. Пока она там, наверху, в темноте, между ботинками и обоями, мать как будто ещё не до конца уехала. Можно не открывать. Можно даже забыть, в каком она углу. Но достать её, перебрать пуговицы при дневном свете, понять, что иголку уже никто не вынет из катушки, — это другое дело. Это значит признать опись закрытой. Он соврал, чтобы не доставать. Я и сам так делаю. У меня в нижнем ящике лежит отцовский портсигар, и я говорю гостям, что он где-то затерялся. Он не затерялся. Он лежит слева, под старыми квитанциями, и пахнет до сих пор — табаком и чем-то кисловатым, металлическим. Завтра, может, я скажу ему, что тоже искал на антресолях. И тоже ничего не нашёл. Пусть полежит ещё.