Он сидит напротив, и я смотрю на свои руки. Замеряю. Пульс на запястье — восемьдесят с чем-то, чуть выше нормы, но ровнее, чем час назад. Интересно. Я готовился ненавидеть его дольше. У меня были расчёты. По ним обида должна была держаться ещё месяцы — она такая плотная штука, у неё большая теплоёмкость, остывает медленно. А тут что-то пошло не по графику. Он говорит про какую-то ерунду. Про машину, про пробку на Садовом. И я ловлю себя на том, что слушаю. Не сквозь стекло, а просто слушаю, как человек человека. Внутри происходит сдвиг, и я даже не сразу его замечаю — так тихо. Как будто в тёмной комнате кто-то без звука повернул реостат. Было напряжение, гудело на одной ноте. Теперь тише. Я не скажу ему. Зачем. Слова всё испортят, придётся объяснять, он начнёт оправдываться, я — уточнять формулировки. Пусть остаётся неоформленным. Он тянется за солонкой. Обычный жест. И я вдруг вижу, что рука у него постарела — костяшки крупнее, кожа суше. Он тоже, оказывается, изнашивается. Все мы тут в одном эксперименте, никто не выйдет. Проверяю себя ещё раз, изнутри. Ищу знакомый укол — тот, что раньше всплывал, стоило на него посмотреть. Тычусь в это место осторожно, как языком в лунку от зуба. Пусто. Ну надо же. Он замолкает, отхлёбывает чай. Я киваю на что-то, чего не расслышал.