…и вот тут я себя ловлю: ну не может же быть, чтобы пульс просто взял и упал на двенадцать ударов от одного вида. Значит, я что-то сделала. Дыхание? Проверила. Нет, дыхание я не меняла специально. Тогда что. Ладно, по порядку. Кухня у бабушки в Клину, август, часов пять вечера. Клеёнка в мелкий горошек, вытертая до белого там, где локти. Это данные, не выводы. Холодильник «Саратов» гудит на одной ноте, и я думаю — вот, наверное, он. Постоянный низкочастотный сигнал, нервная система его считывает как «ничего не меняется, можно не следить». Гипотеза номер один. Гипотеза два: температура. Двадцать четыре, окно приоткрыто, сквозняк идёт по щиколоткам. Тело перестаёт тратиться на терморегуляцию и выдаёт остаток куда-то ещё. Куда — не знаю. Но выдаёт. А вот третью я долго не хотела записывать, потому что она ненаучная. Бабушка чистит картошку и не разговаривает со мной. Вообще. Час, может, полтора. И мне не надо ничего производить. Ни слов, ни лица. Это такой редкий режим у человека — присутствие без выхода. Я потом много раз пыталась воспроизвести в лабораторных условиях, с другими людьми. Не получается. Они начинают заполнять паузу, или я начинаю. Так что вернёмся к пульсу. Двенадцать ударов. Я даже записала тогда, в блокнот, карандашом — и он лежит, наверное, до сих пор в ящике, где нитки и старые батарейки.