С утра капало с крыши, хотя дождя не было уже дня три. Я стояла на крыльце и считала капли, сбилась на сорока. Потом всё-таки вошла. Дом тёти Веры продают в октябре, мне поручили разобрать чердак. Лестница туда скрипит на четвёртой ступеньке, и я её перешагиваю — привычка с шести лет, потому что мне тогда сказали, что ступенька жалуется. Я верила. Если честно, и сейчас не до конца разуверилась. На чердаке пахнет яблоками. Яблок тут нет лет двадцать. Сушили когда-то на газетах, газеты остались, на одной кроссворд, разгаданный наполовину. Семь по вертикали: «птица, которая не летает». Вписано «киви», зачёркнуто, сверху — «страус». Почерк дяди Лёни. Дядя Лёня ушёл из этого дома в восемьдесят девятом, в четверг, с одним чемоданом. Про это не говорили. Тётя Вера накрывала на двоих ещё года два, я сама видела вторую тарелку, думала — для домового. Мне никто не объяснил, я и решила. А вот что странно. Его кресло на чердак подняли, поставили к слуховому окну, и оно стоит развёрнутое к двери. К окну спинкой. Кто так ставит кресло? Я его повернула к свету. Спустилась вниз за коробками, вернулась — стоит как стояло, к двери. Ну, может, я не повернула. Может, только собиралась. Села в него. Пружина под левым бедром выпирает, продавлено под человека крупнее меня. С этого места видно лестницу, всю, до самого низа, и кусок прихожей с вешалкой. На вешалке до сих пор висит мужской шарф. Серый, в ёлочку. Я сняла его, понюхала — пыль и ещё что-то, табак, наверное, — и повесила обратно, на тот же крючок, второй слева