Здравствуй, старик. Пишу тебе из первого ряда партера, хотя, честно говоря, зал давно пуст, а я всё ещё раскланиваюсь. Привычка. Двенадцать лет прошло — или четырнадцать? Роль «того самого Мишки, который знал тебя ещё до всего» я играю до сих пор, только теперь она в репертуаре без зрителей. Ты помнишь, как мы вышли из общежития в четыре утра и решили, что это начало? Я тогда произнёс монолог. Длинный. Про то, что нас ждёт. Ты слушал и курил, и вот эта твоя манера слушать — с полуулыбкой, будто ты уже читал сценарий до конца — она меня бесила и держала одновременно. Теперь антракт затянулся. У меня, если коротко: работа, жена, кухня девять метров, по вечерам я мою посуду и разговариваю сам с собой вслух. Иногда с тобой. Ты в этих разговорах отвечаешь лучше, чем отвечал вживую, — прости за такую редактуру. Знаешь, что смешно. Я репетировал это письмо. Правда репетировал, ходил по комнате, произносил вслух первую фразу — «Здравствуй, старик» — и она каждый раз звучала фальшиво, как реплика из плохой антрепризы. Потом решил: пусть звучит фальшиво. Всё лучше, чем молчание в темноте. Я даже не знаю, там ли ты ещё живёшь. Конверт лежит на подоконнике второй день, я его не заклеиваю. На нём кольцо от чашки.