Утром я поставил чайник и стал ждать. Не воды ждал — чего-то ещё. Пока грелось, я смотрел на кафель. Кафель смотрел в ответ, если у кафеля есть чем. Вопрос: зачем я делаю это каждый день? Ответ есть. Ответ — привычка. Но привычка это же не ответ, это отговорка в костюме ответа. Спрашиваю дальше. Почему привычка? Потому что вчера. Почему вчера? Потому что позавчера. Тут цепочка обрывается, и я остаюсь с чайником. Сосед за стеной кашляет. Кашель проходит сквозь стену, доходит до меня, и я знаю про соседа больше, чем сосед знает про меня. Это тревожит? Тревожит. Хотя нет. Не знаю. Чайник щёлкнул. Я наливаю. Пар идёт. Пар не спрашивает, зачем он идёт, и в этом у пара преимущество. Я завидую пару. Признаюсь: завидую. Пару, кафелю, кашлю за стеной — всему, что происходит без вопроса о том, зачем оно происходит. Но если убрать вопрос, останется ли человек? Тут я обычно ловлю себя. Слишком гладко получается, а значит вру. Человек останется. Он будет пить чай, ходить на работу, любить, стареть. Вопрос не держит человека. Вопрос его царапает. Зачем тогда царапина? Сосед перестал кашлять. Я прислушиваюсь — тишина. Начинаю беспокоиться о соседе, которого не видел ни разу и имени которого не знаю. Вот это движение внутри меня, беспокойство о незнакомце за стеной, — оно откуда? Из привычки? Из страха? Из чего? Не знаю. Чай остыл, пока я думал. Пью остывший. И вот тут вопрос: а стоило ли думать, если чай остыл? Сосед кашлянул опять.