Пальцы короткие. Ногти он стрижёт сам, наискось, неровно — справа всегда длиннее, потому что правой рукой неудобно. Кожа на костяшках треснула ещё зимой и так не зажила. Он мажет их чем-то, что пахнет дёгтем, по вечерам. Утром снова работа, снова трещины. На большом пальце левой руки — белый шрам. Тонкий. Он не помнит, откуда. Говорит, что не помнит. Когда он держит кружку, то не за ручку. Обхватывает всю, ладонью, греется. Ручка ему мала. Всё ему мало — кружки, перчатки, дверные ручки в новых домах. Эти руки умеют сворачивать самокрутку на ветру. Умеют вынуть занозу у ребёнка так, что ребёнок не заметит. Чинить они умеют почти всё, кроме часов. Часы он носит к другому человеку. Они редко лежат спокойно. На колене пальцы выстукивают что-то. Он сам не слышит. Когда он злится, кулаки не сжимаются. Руки просто опускаются вдоль тела и висят. И это страшнее. Я видел, как он гладил собаку. Чужую. Присел у забора и провёл по морде один раз, коротко, и встал, и пошёл дальше, будто ничего. Ладони широкие. В них помещается вода. Он пил из реки, набирал и пил, и вода уходила сквозь пальцы быстрее, чем он успевал.