Полдевятого вечера, чайник уже остыл во второй раз. Я перебирал коробку из-под обуви, ту, что на антресоли. В ней всякое: марки, которые никто не наклеил, катушка синих ниток, пуговица от отцовского пальто — большая, костяная, с трещиной поперёк. И две фотографии, слипшиеся эмульсией. Пришлось отмачивать над паром, аккуратно, чтоб не содрать лица. На фотографии дед и его брат. Сидят на лавке, между ними расстояние в ладонь, и это расстояние я знаю наизусть, хотя никто мне про него не рассказывал. Дед смотрит в объектив. Брат — в сторону, куда-то за раму, где, наверное, стоял тот, кого не позвали в кадр. Оба с закрытыми ртами. У деда губы сжаты ровно, привычно. У брата нижняя чуть вперёд, как у человека, который решил не отвечать и держит это решение, как держат горячее. Я долго думал, кто из них. Разложил на столе всё, что от них осталось: часы, которые дед не отдал; открытку без подписи; счёт за телеграмму, посланную в город, где брат тогда жил. Телеграмму отправил дед. Значит, слово было за ним, и он его сказал. А молчал уже потом — когда ответа не пришло. Виноват тот, кто замолчал первым по своей воле, а не потому что нечего сказать. На фотографии это дед. Ровные губы — это не спокойствие, это работа. Брат просто ждал, отвернувшись, чтоб не показывать. Хотя откуда мне. Я их застал только на снимке и в костяной пуговице. Пуговицу я положил обратно. Фотографию — на подоконник, сохнуть.