С утра моросило, потом перестало, и теперь с крыш капает в жестяной жёлоб — редко, с большими паузами, так что каждый раз успеваешь забыть про этот звук. Я шёл вообще-то за хлебом. В Кашине хлеб вкусный в одном месте, у рынка, и дорога туда мимо дома на Малой Садовой, номер девять. Двухэтажный, низ каменный, верх деревянный. Наличники обломаны с левой стороны, с правой целы. Соседка, которая кормит там кошек, рассказала мне в прошлом году: в двадцать девятом отсюда увезли хозяина, Зызина, он держал чайную внизу. Увезли ночью, на подводе. Жена потом ещё лет тридцать жила наверху, в одной комнате, остальные заселили. Вывеску сняли, а крюки от неё остались. Вон они, четыре штуки, ржавые, загнуты кверху. Я каждый раз смотрю на эти крюки. Зачем-то считаю. Внутри я был один раз, дверь в подъезд стояла открытая. Лестница скрипит на третьей ступеньке и на седьмой. Пахнет печкой, хотя печи давно не топят, газ провели ещё в семидесятых. Откуда тогда? Может, сажа в кирпиче сидит. Может, мне кажется, потому что я знаю про чайную. Вот это меня и занимает: если бы соседка не рассказала, почувствовал бы я хоть что-то? Дом как дом. Облезлый, с геранью в окне второго этажа. Но на первом этаже, где был зал, пол у окна протёрт сильнее, чем везде. Полукругом. Там стояли столы, и люди двигали ногами стулья сто лет назад, и доски это запомнили, а перекрасить их так никто и не собрался. Я присел, потрогал. Гладко, почти как камень на речке. Сверху кто-то включил радио. Я вышел. Хлеб в тот день, кстати, кончился, взял батон в «Магните». А герань у них красная, в банке из-под краски, и банку эту видно с самого угла, когда поворачиваешь с Луначарского.