Я написал ей в марте. Лёд на реке ещё держался, но по краям уже темнел. Письмо вышло длинное. Я никогда столько не писал. Про то, как просыпаюсь до света и сижу у окна. Про то, что вода пахнет иначе, когда сходит снег. Написал, что думаю о ней по утрам, пока туман не разойдётся. Потом перечитал. Там было одно место. Я писал, что жду. Что готов ждать сколько надо. И это была правда, когда я писал. А к концу страницы уже нет. Я положил листы в ящик стола. Думал — отлежатся, отправлю позже. Прошёл апрель. Река вскрылась. Я ходил смотреть, как идёт лёд, и не вспоминал про письмо ни разу. В мае нашёл его, когда искал марки. Перечитывать не стал. Знал, что там написано. Дело не в том, что я передумал про неё. Я передумал про себя. Человек, который это писал, вставал затемно и верил, что слова что-то меняют. Меня уже нет такого. Письмо так и лежит. Бумага пожелтела по сгибу. Иногда вынимаю, держу. Конверт даже подписал. Адрес помню наизусть. Сегодня туман стоял до полудня. Я смотрел на реку и думал, что вода всё равно дойдёт куда ей надо. Без меня. Марку так и не наклеил.