— Да выкидывай ты их, кто на них смотрит. Это мне бригадир, когда мы расчищали квартиру на Разинской. Хозяин помер, наследников нет, всё под снос. Книги стопками, отсыревшие, корешки как тряпки. Я их вниз таскал, к контейнеру. И одна раскрылась сама, на середине, тяжёлая такая, с картами внутри. Между страниц бумажка. Сложена вчетверо, по сгибам жёлтая, а внутри почти белая. Карандаш. Кто-то писал наспех, буквы наклонные. «Валя, суп на плите, съешь пока горячий. Я на станцию, вернусь к семи. Не жди, ложись». И всё. Ни года, ни фамилии. Только по бумаге видать — старьё, довоенное, может, и раньше. Карандаш где надавил, там до сих пор блестит. Я стою с этой бумажкой на лестнице, а внизу бригадир орёт, чтоб не задерживал. Думаю: съел он тот суп или нет. Пришёл этот, со станции, к семи или не пришёл вовсе. Валя ждала небось, хоть и сказано — ложись. Бумажка сама по себе ничего не стоит. Кому она. А человек её берёг, между картами, полвека с лишним. Значит, было зачем. Я её в карман сунул, не к контейнеру. Дома положил в жестянку, где у меня квитанции. Пусть лежит. Суп на плите.