Она звонит в семь. Разница в часах — три, у неё уже вечер, у меня ещё день, солнце стоит в окне и не думает падать. — Ты ел? — Ел. Вру. Стою у плиты, вода кипит, пачка макарон лежит рядом, я её не открывал. Слушаю, как она ходит по кухне. Слышу шкаф. Слышу нож. Она режет что-то и говорит, и я по звуку понимаю: лук. Потом пауза, потом вода из крана — глаза. Мы говорим про счета. Про то, что у неё течёт кран, а мастер не идёт третью неделю. Про её мать. Про погоду в двух городах сразу, будто это одна погода на двоих, будто её можно сложить. Полтора года. Я считаю не месяцами — билетами. Их шесть. Шесть корешков лежат в книге, которую я не дочитал, на странице сто девять. — У тебя голос. — Что голос? — Ничего. Она кладёт трубку первой. Всегда. Я держу телефон у уха ещё секунду, слушаю гудки, кладу его на стол экраном вниз. Вода кипит. Я выключаю газ. На вокзале в марте она стояла у вагона и держала сумку, и я говорил ей: иди, холодно, иди в вагон. Она не шла. Проводница смотрела. Потом объявили, и она пошла, и я видел через стекло, как она ищет место, снимает пальто, садится. Поезд стоял ещё четыре минуты. Мы смотрели друг на друга через стекло четыре минуты, и я не знал, куда деть лицо. Макароны так и лежат.