Нет, подожди, я не о завещании. Завещание — бумага, её пишет не человек, а его страх. Когда разбирали квартиру Семёна Ильича, я был уверен: главное — тетради. Он тридцать лет что-то записывал, весь двор знал. Тетради нашлись. Аккуратные, с полями. Погода, расход бензина, давление по утрам. Пролистал и забыл через неделю. А вот что осталось. Обмылок на краю ванны. Тонкий, просвечивал. Он его не выбрасывал. Прилеплял к новому куску, разминал пальцами, чтобы схватилось. Привычка сорок седьмого года. Такое не переучивается, и его самого пережило. Плоскогубцы. В верхнем ящике на кухне, там, где у нормальных людей ложки. Ручка обмотана синей изолентой, старой, задубевшей. Он всё чинил сам и сердился, если предлагали помочь. Сын предлагал. Приезжал и предлагал. И открытка. Подписанная, с маркой, лежала в книге. «Дорогая Валя, поздравляю тебя...» Дальше четыре строчки про здоровье, почерк ровный, ни одной помарки. Не отправлена. Валя умерла в девяносто девятом, а открытка — две тысячи четвёртого года. Ты сейчас спросишь, зачем я это тебе рассказываю. Сам не знаю толком. Разве что вот: человек всю жизнь готовит одно, что после него найдут, а находят другое, и это другое почему-то теплее. Открытку я взял себе. Она до сих пор в «Записках охотника», между сто двадцатой и сто двадцать первой страницей, и марка отклеилась с угла.