Мать сказала: «Ты бы хоть спросил, как я себя чувствую», — и ушла на кухню ставить чайник, хотя чайник уже был горячий. Я остался в комнате. Окно на север, свет ровный, слепой — такой, при котором лица становятся плоскими, а стены серо-зелёными, цвета старой мыльницы. Февраль. На буфете стояла её ваза. Пустая. Я смотрел на неё минут пять, наверное. Она из тех, что синие в тени и почти чёрные на сгибе, и когда я был маленький, я думал, что там внутри вода, всегда, независимо от цветов. Она вернулась с двумя чашками. Поставила мою на салфетку, а свою держала в руках, у груди, обеими, будто грелась. Стоя. Не села. Я подвинул табурет, она посмотрела на табурет и не стала. Пар поднимался от её чашки и от моей — два разных пара, потому что свет падал иначе, мой в тени, весь белый, её на просвет, с золотой каймой у самого края. Мелочь. Я это заметил и почему-то держался за это. Она отпила. Скрип половицы под ней, когда переносила вес. Я хотел объяснить про август, про то, что не приехал не потому, что. Открыл рот. Закрыл. Взял чашку — она была слишком горячая, я обжёгся о фарфор, поставил обратно, и на салфетке остался коричневый полукруг. Мать смотрела на полукруг. Потом сказала: «Салфетку выкинем».