Ветер здесь другой. Дует не так, дребезжит форточка иначе, и по вечерам в этом дребезге ей слышится не тот город. Соседка снизу, тётя Валя, оставляет у двери банку с чем-то маринованным — уже третий год, с самого приезда. Ключ проворачивается два раза, а не один. На кухне восемь розеток, и она до сих пор проверяет по три раза, включена ли плита, потому что дома выключатель щёлкал иначе, громче. Она варит борщ по маминому рецепту, но свёкла здесь слаще, и вкус выходит не тот, хотя все хвалят. Она не поправляет. Улыбается, подкладывает добавки. В телефоне — голосовые от матери, штук сорок, некоторые слушает по два раза, некоторые не открывает месяцами. Знает, что там ничего срочного, просто голос, просто «как ты, доця, звони». Отвечает текстом. Короткими словами, будто экономит на них что-то, чего и так мало. Пахнет здесь стиральным порошком с лавандой, и этот запах она теперь тоже своей считает, хотя первые полгода морщилась. По субботам ходит на рынок, покупает укроп пучками, хотя тут его продают по граммам, взвешивают, и продавщица уже знает — не спрашивает, заворачивает сразу. В шкафу висит пальто, которое она так и не решилась выбросить, хотя не носит третью зиму. Карман зашит с внутренней стороны — там что-то лежит, плоское, твёрдое. Она о нём не говорит. Никому. Иногда, доставая посуду, задерживает руку на верхней полке дольше, чем нужно.