Однажды его вынесли на лестничную клетку — на неделю, пока клеили обои. Там было холодно и пахло известью, и свет падал сверху, из окна между этажами, серый, с прозеленью. Он привык к другому: к жёлтому вечернему, к тому, как абажур делит комнату на тёплое и остальное. Он видел колени. Это была его высота — колени, подолы, край скатерти. Однажды кто-то плакал, и он видел только руки, сжатые до белизны в костяшках, и как капля упала на паркет и потемнела в пятнышко размером с копейку. Потом на него положили пальто, мокрое, и от пальто пошёл пар, и весь вечер он держал этот запах — шерсть, снег, чужой подъезд. Сиденье вытерлось до соломенного отлива посередине, к краям темнее, будто кто-то нарисовал на нём овал. Лак на левой ножке съеден: там годами стояла батарея. Его никогда не ставили к столу ровно. Всегда чуть боком, повёрнутым к двери, и в этом повороте он и провёл жизнь — вполоборота к тому, что войдёт. А в ту неделю на клетке к нему подсаживались курить. Мужчина с восьмого этажа, в тапках, сидел долго, стряхивал пепел в банку. Свет из окна за это время перешёл с зелёного на синий, и лестница стала плоской, без углов. Мужчина ушёл. Банка осталась стоять на сиденье, и в ней плавал один окурок, размокший, белый.