Я записывал температуру. Не воздуха — свою. У меня была привычка отмечать, в какие минуты мне холодно без причины, и однажды зимой таких минут стало слишком много, чтобы вести таблицу. В тот вечер я сидел в коридоре поликлиники. Очередь, лампа гудит на одной ноте, я считаю плитки на полу, потому что считать что-нибудь — это занятие, которое не требует от тебя быть в порядке. Рядом села женщина. Незнакомая. Расстегнула термос, налила чай в крышку и поставила передо мной. Не сказала ничего вроде «вам надо согреться». Просто подвинула. И снова стала смотреть в свой коридор. Я наблюдал за собой как за прибором. Зафиксировал: пальцы взяли крышку раньше, чем я решил её взять. Чай был с чабрецом, слишком сладкий. Я не люблю сладкий. Допил. Потом она ушла по своему номерку, я по своему, мы не обменялись даже именами. Думаю, она забыла это в тот же день. Я — нет, хотя пытаюсь понять, что именно осталось. Не доброта вообще. Конкретнее. То, что человек налил мне ровно столько, сколько в крышку помещается, — маленькую, отмеренную дозу, и не следил, выпью ли. Я до сих пор иногда вожу таблицу холодных минут. Их меньше. И я перестал записывать, отчего теплеет, — там слишком много пунктов, которые ничего не объясняют. Крышка термоса. Чабрец, который я не выбирал.