Однажды я решил взвесить все книги в доме. Просто так: кухонные весы, стопки по пять, столбик цифр в блокноте. Дошёл до нижней полки и бросил. Из учебника химии за пятьдесят восьмой год выпал листок в клетку, сложенный вчетверо. Карандаш, слабый нажим. «Валя, в субботу не приду. Не сердись, всё объясню в понедельник». Понедельник подчёркнут дважды, второй раз сильнее, бумага прорвана. Дальше интереснее было следить не за запиской, а за собой. Сначала короткий скачок внимания — тот же самый, физиологически, что при звонке в дверь, когда никого не ждёшь. Потом достройка. Кто Валя, чем кончился понедельник. Голова делает это без запроса, за секунду выдаёт две версии, обе плохие. И только третьим слоем приходит то, ради чего я просидел на полу минут двадцать. Записка адресована не мне. Оба участника почти наверняка мертвы, а содержания в ней — четыре слова и одно оправдание. Никаких причин реагировать. Реакция тем не менее идёт, устойчивая, с внятным телесным адресом: под грудиной, чуть левее. Меня давно занимает, на что именно откликается эта система. Не на смысл, смысла тут нет. Похоже, на нажим. На то, что человек подчеркнул слово второй раз, потому что первого ему показалось мало, и продавил бумагу насквозь. Такое усилие живёт дольше того, кто его приложил. Дольше Вали. Я вернул листок на страницу сто четырнадцать, где он и лежал. Потом вынул обратно и положил на весы. Ноль. Весы у меня начинают показывать с двух граммов.