Нет, дверной звонок там не работал никогда — латунная кнопка вдавлена внутрь, а в дырке над ней торчала спичка, которую кто-то подсунул, чтобы пружина не проваливалась. Спичка держалась лет пятнадцать. Я проверял. Двор на Кузнечной — не тот, что с аркой и тополем, а следующий, за трансформаторной будкой. Будку перекрасили в бежевый, и она стала похожа на комод, который вынесли посреди двора и забыли занести. Дом номер шесть. Деревянный второй этаж на кирпичном первом — так строили сразу после войны, когда кирпича не хватало, а лес был рядом. Внизу когда-то держали пошивочную. Вывеску сняли в девяносто третьем, гвозди оставили, и по этим шести гвоздям я до сих пор читаю слово, которого нет. Хозяйка первой квартиры, Нина Петровна, выносила стул и садилась у входа. Не смотреть — просто сидеть. У неё был свой угол тени, он сползал к четырём часам, и она сползала вместе с ним; стул скрипел ножками по асфальту, и весь двор знал: четыре. Дом расселили. Он долго стоял с крестами на окнах, потом кресты сняли, потом сняли окна. Ходил слух про реставрацию. Слух ходил года три и ушёл. Я был там весной. Дома нет, площадка огорожена зелёным профлистом, из-под забора выбирается сирень, которую сажали не для красоты — чтобы дети не лезли к мусорным бакам. Сирень пережила всех. И будку тоже: будку убрали, а бетонное основание осталось лежать, где лежало. На нём кто-то нацарапал гвоздём. Ещё тогда, ещё при мне, коряво и глубоко, на всю плиту — так, что цемент выкрошился по краям букв и туда набилась земля. Я присел и прочитал. Да.