Веду мастихином по холсту, и краска сходит хлопьями. Серо-зелёная, с тусклой охрой под ней. Лёнин пейзаж. Он подарил его на сорок лет, ещё живой, ещё с этим своим мокрым кашлем, стоял в дверях и держал холст боком, чтобы влезло. Река у него вышла плохо. Я это и тогда видела: вода лежала плоско, без воздуха, небо давило сверху куском фанеры. Он и сам знал. Говорил — ну, что есть. Холст хороший. Льняной, грунт ровный. Таких у меня в мастерской нет, а заказ на портрет горит, платят завтра. Скребу. Под окном свет с левой стороны, к трём часам он станет жёлтым и ляжет полосой ровно туда, где была его лодка. Лодки уже нет. Осталась бороздка от щетины, в ней сидят белила. Их не вывести. Пусть. Он бы понял. Он всегда говорил, что холст — расходник, что картина — это то, что в голове, а не то, что на стене. Говорил ли? Кажется, да. Кажется, я слышала это от него, а если нет — он бы всё равно так сказал, он не любил хранить. Кладу новый грунт. Белый идёт неровно, серое просвечивает, как из-под снега. Один раз можно. Второй слой лучше. Третий закроет совсем. Кошка легла на стружку. Пахнет льняным маслом и ещё чем-то, чем пахла его куртка. Чем-то. Не помню.