Это было в Торжке, на улице, которую я даже не запомнил по имени. Спускался к мосту, искал, где поесть, и попал в дождь — не сильный, но из тех, что зарядили на весь вечер. Дом стоял боком к реке. Старый, двухэтажный, низ каменный, верх деревянный, и краска с него сходила лоскутами. На крыльце сидела женщина. Лет семьдесят, в галошах на босу ногу. Лущила что-то в подол. Я спросил, где тут можно переждать. Она посмотрела на меня, потом на небо, будто сверялась с ним. — Да заходи под навес, чего стоять. Навес был самодельный, из шифера, и вода с него лилась в железную бочку. Звук этот я слышу до сих пор. Мы молчали. Она лущила свою фасоль. Я смотрел на реку и на мокрые крыши за ней. Потом она встала, ушла в дом и вынесла мне кружку. Чай, уже с сахаром, она не спросила, какой я люблю. Кружка была с отбитой ручкой, синяя, с каким-то заводским гербом, каких теперь не делают. Тёплая. Вот её я и запомнил. Не женщину даже — лицо я уже плохо вижу. Кружку. То, как она грела ладони, пока дождь долбил по шиферу и по бочке. Я выпил, поблагодарил, отдал. Дождь не кончился, но я пошёл — неловко было сидеть дольше. На углу обернулся. Она опять лущила фасоль, будто меня и не было. Дома того, наверное, уже нет. Я ездил в Торжок потом, искал ту улицу к реке и не нашёл. Может, перепутал спуск. А может, снесли. Кружку я помню лучше, чем половину людей, с которыми прожил годы.