Дождь тут мелкий, без характера. Идёт и идёт, зонт вроде не нужен, а через полчаса ты мокрый до воротника. Я под ним и потащился на блошиный рынок — просто чтобы куда-то. Восемь евро. Продавец надавил ладонью на спинку, сказал: «Sehr stabil». Я кивнул. Проверять не стал, мне было неловко трогать чужое при хозяине, хотя оно уже как бы моё. Венский, гнутый. Сиденье протёрто слева до светлого пятна — значит, садились боком. Дотянуться до плиты. Или говорить с тем, кто стоит у окна и не оборачивается. Этот стул видел чью-то кухню сорок лет. Чей-то развод, наверное. Чьё-то воскресенье с газетой. Он всё это держал на себе и молчал, потому что мебель ничего не рассказывает, она просто изнашивается в тех местах, где к ней прикасались. У бабушки был почти такой же. Я на нём качался, отрывал передние ножки от пола, и она, не поворачиваясь от раковины: «Расшатаешь — сам чинить будешь». Я не чинил. Я его оставил. Вместе с квартирой, с банками на антресолях, с занавеской, которую она сшила из простыни. Кто-то сейчас на нём сидит и не знает, что левая задняя ножка держится на честном слове и столярном клее семьдесят четвёртого года. Я перевернул новый стул уже дома. Под сиденьем — карандашом, полустёртое: Anneliese, и дальше цифры, не разобрать. Он стоит у меня в углу кухни. Я на него не сажусь. Вешаю рубашку на спинку, а утром снимаю.