Под левой задней ножкой у меня картонка от чая. Подложили в две тысячи каком-то, чтобы не качался, и забыли. Она отсырела, стала мягкой. Стою на ней криво, но стою. Меня поставили у телефона. Не потому что удобно — просто провод короткий, дальше не дотянуть. Она садилась в девять. Всегда на самый край, будто её вот-вот попросят встать. Передняя кромка у меня протёрлась до светлого дерева, а спинка как новая: за восемь лет она ни разу не откинулась назад. Говорила мало. Больше слушала. Один раз сказала: «Да я тут, тут», — и потом долго ничего. Зимой у неё мёрзли ноги. Она подбирала их под себя, ставила пятки на мою нижнюю перекладину. Перекладина внизу тоже светлая. Однажды здесь сидел мужчина. В пальто, не снял. Просидел минут пять и ушёл. Я запомнил только, что он был тяжёлый и от него пахло улицей. Кто был на том конце провода — не знаю. Мебель не знает имён. Знаю, что после разговора она сидела ещё минут десять, не выпуская трубку, и было слышно, как в углу гудит холодильник. Потом телефон сняли со стены. Дырки от дюбелей замазали и закрасили — розовым, не в цвет. Меня переставили в коридор. Теперь на меня кладут сумку с обувью, и я вижу дверь. Дверь открывается два раза в день. Картонку из-под ножки так и не вынули.