За окном с пяти утра скребли лопатой. Дворник, снег выпал мокрый, тяжёлый, звук такой, что зубы сводит. Я не спал. Третью ночь после той смены. Лежал, смотрел в потолок, считал трещины. Их одиннадцать. Я это знал и раньше, но пересчитывал. Отец приехал без звонка. Он так не делает никогда, у него всё по расписанию, даже разговоры. Открыл своим ключом, прошёл на кухню прямо в ботинках. Я слышал, как он там возится: вода, спички, чайник на плиту. Потом заглянул в комнату. Постоял в дверях. — Вставай. Яичницу будешь? Ни одного вопроса. Хотя мать ему наверняка всё пересказала, и он ехал через весь город по этой каше, на летней резине, потому что переобуться у него руки не доходят с октября. Я сел за стол. Он поставил сковородку прямо на доску, тарелок искать не стал. Отломил мне хлеба. И тут я увидел: он срезал с хлеба корки. Со всего куска, аккуратно, ножом. Я в детстве корки не ел, лет до семи, мать ругалась, а он молча срезал и съедал сам. Мне тридцать четыре года. Я ем корки уже лет двадцать пять. Он сидел напротив и жевал эти корки. Смотрел в окно, на дворника. — Соль передай, — сказал он. Я передал.