Она сказала: «Ты же понимаешь, что это просто коробка». Стояла в дверях, с чашкой, чай уже остыл, я видел по тому, как она его не пьёт. Просто коробка. Обувная, «Скороход», картон посерел на углах, крышка держится на изоленте, которую клеил ещё дед — синяя, советская, липкая до сих пор, если ковырнуть. Внутри — я знаю наизусть — три пуговицы от шинели, катушка ниток №40 чёрных, ключик от чемодана, которого нет с восемьдесят девятого, и запах. Вот про запах не объяснишь. Нафталин, табак «Прима», немножко керосина. Она права: это коробка. Мы переезжаем в двушку, а вещей на четырёхкомнатную, и каждый такой ящик — это ещё пятьсот рублей грузчикам и ещё вечер, который она проведёт, разбирая, что я не разобрал. Я сказал: «Это единственное, что от него осталось». И тоже прав. Фотографий три штуки, две мутные. Голос — нет. Почерк — только на бланке из поликлиники, подпись, даже не слово. А ключик от чемодана он держал в кармане до самого конца, я помню, как звякал. Она села на подоконник. Поставила чашку рядом с коробкой. Сказала — не про коробку уже — что у неё мамины серьги лежат в шкатулке, и она их ни разу не надела за одиннадцать лет, потому что не её стиль, и выкинуть нельзя, и носить нельзя, и что это. Я не знал, что это. Мы посидели. За окном перегружали мусорный бак, звук такой — железо об железо, потом тише. Она сказала: ладно, коробку берём, но тогда лыжи не берём. Лыжи «Тиса», деревянные, с креплениями на ремешках, я на них ходил один раз в девяносто шестом. Я подумал про лыжи. Они пахнут смолой и подвалом. Ключик звякнул, когда я взял коробку в руки — я не хотел, само.