Кондиционер над аптекой капал на жестяной козырёк — ровно, как метроном, который никто не просил. Половина двенадцатого. Я стоял с сигаретой и вообще-то ждал такси. Потом во дворе включили свет. Не буквально: фонарь моргнул и остался. И сразу стало понятно, что это сцена, а я в неудачном ряду. Их двое. Один в куртке не по размеру, второй без куртки — и это уже роль, тот, кому не холодно. Пауза. Долгая, неприличная для театра пауза, когда зритель начинает кашлять. Дальше — только позы. Плечо выше другого плеча. Пальцы в чужом вороте, костяшки белые. Локоть под таким углом, под каким локоть в спокойной жизни не бывает. Щека уже другого цвета, ближе к сливе. Ботинок на асфальте один, второй где-то в темноте — самая честная деталь всего вечера. Звук — не крик. Выдохи. Короткие, деловые, как у грузчиков на четвёртом этаже. Я, значит, партер. Единственный зритель, без билета, с сигаретой, догоревшей до фильтра. Она жгла пальцы, и я всё равно её держал, потому что руки надо куда-то деть, если ты в зале и у тебя нет текста. Фонарь моргнул ещё раз. Мокрый асфальт, один ботинок, никого. Аплодисментов не было — я проверял, ладони так и остались в карманах. Такси — через четыре минуты. Водитель спросил, курю ли я в салоне.