Отец приехал забирать меня после смены, я не просил. Стоял у машины, курил, хотя бросил вроде бы лет пять назад. Я эти пять лет с ним не разговаривал толком. Ну как не разговаривал. «Привет», «нормально», «сам как». Сел. В машине пахло его освежителем, ёлочка, у него всегда эта ёлочка. Он спросил, куда ехать. Я сказал адрес. Он кивнул. И вот мы едем, и я смотрю на его руки на руле. Костяшки уже старые, вены выступают. Раньше эти руки казались мне огромными. Один раз он этой рукой так шваркнул по столу, что чашка подпрыгнула, и мать выронила полотенце, и я ушёл к себе и десять лет всё это в себе таскал, как гирю в кармане. А сейчас смотрю — рука как рука. Дрожит немного на светофоре, когда он тормозит. Он говорит: «Тебе музыку сделать?». Я говорю: «Не надо». Он выключает то, что играло. Я хотел что-то сказать. Такое, взрослое, чтобы точка. Но ничего не сказал. Просто отпустило где-то под рёбрами, тихо, без объявления. Будто кто-то вынул эту гирю, пока я не видел. Приехали. Он не заглушил двигатель. Я вышел, и уже закрывая дверь, зачем-то поправил ему солнцезащитный козырёк, который висел криво. Он посмотрел на меня. Ничего не сказал.