Однажды в июле мы сидели на тёплом бетонном блоке у гаражей, ты грыз спичку и говорил, что уедешь в Питер учиться на реставратора, а я не поверил ни одному слову, потому что ты каждое лето куда-нибудь собирался — то во Владивосток, то в армию, — и всё это было просто способом дотянуть до сентября, до той же кухни с клеёнкой в подсолнухах и отцом, который спал в ботинках. Ты уехал. Я узнал в феврале, от твоей матери, она стояла в очереди на почте с посылкой, вся в этом своём пуховике мышиного цвета, и сказала как-то вбок: «Костя в Ленинграде, устроился». Ленинграде. Она так и не привыкла говорить по-новому. Я потом много лет придумывал разговор, который у нас не случился, и он всё время выходил каким-то пустым, потому что я в нём объяснял, а объяснять надо было тогда, на блоке, когда ты грыз спичку и явно ждал, что я скажу: возьми меня с собой, я тоже не могу больше в этом городе. Я не сказал. Я сказал, что у Верки сегодня день рождения и надо занести торт. Мне сейчас сорок четыре. У меня дочь, она рисует лошадей, у всех лошадей грустные человеческие глаза, и я не знаю, откуда это в ней. Жены нет с позапрошлой осени. Я пишу это в тетрадке в клетку, которую взял у дочери, и адреса твоего у меня, конечно, нет, есть только слух, что ты живёшь где-то у Обводного и что-то реставрируешь, значит, всё-таки не соврал тогда, значит, из нас двоих врал только я. У меня до сих пор твой перочинный нож с треснувшей костяной ручкой. Я им открываю банки. Он не тупится, зараза, вообще не тупится.