— Ну вот, опять. Она же светит. Смотри. Я смотрю. Лампа на чердаке горит жёлтым, хотя её выключили ещё в апреле, когда бабушка уезжала. Провод болтается, вилка лежит на полу. Данила стоит с фонариком, и фонарик ему не нужен. — Она не может светить, — говорю я. — Электричество идёт по проводу. Провода нет. — А светит. — Значит, светит не она. — А кто? Тут я замолкаю, потому что не знаю. Пыль на подоконнике лежит ровно, никто здесь не ходил. Только по углу, где стоит старое кресло с продавленным сиденьем, идёт полоса тепла, узкая, как из-под двери. Я трогаю рукой. Тёплая. — Может, отражение, — говорю. — Фонарь на улице. Или луна. — Луны нет. Я проверял. Он всегда проверяет. Он мелкий, но он проверяет. Мы стоим. Данила говорит: лампа устала быть выключенной. Ей семь месяцев никто не говорил спокойной ночи, вот она и решила сама. Я говорю: лампа не может решить, у неё нет ничего, чем решать, там нить накаливания и стекло. И вроде я прав. Внизу под нами тикает счётчик, потому что где-то в доме электричество всё-таки тратится, и я это слышу, значит, оно есть, значит, есть объяснение. А он прав, потому что лампа горит. Вот она. Жёлтая. — Давай просто не будем никому говорить, — предлагает Данила. — Давай. Я выключаю фонарик, а он его и не включал. Спускаемся. На третьей ступеньке я оборачиваюсь, и с чердака на площадку ложится ровный тёплый квадрат.