Она сказала «не трогай, я сама» и забрала у меня нож. Огурцы резала как два года назад, не глядя, кольцами, только теперь на кухне было тесно, потому что в ней стоял я. Раньше я слышал этот нож в трубке. Стук, пауза, стук. Спрашивал, что готовишь, она отвечала, и я представлял себе доску, которую никогда не видел. Доска оказалась другой. Светлее. Сели. Она положила мне больше, чем себе, и это было по-старому. Ели. За окном грузовик долго сдавал назад и пищал. Я хотел сказать, что вкусно, но по телефону я говорил это каждый вечер, и здесь это прозвучало бы как отчёт. Она ела быстро. Я вспомнил, что она всегда ела быстро, что в наших разговорах она ещё жевала, когда брала трубку. Теперь можно было посмотреть, как она это делает. Смотреть было почему-то трудно. Я смотрел на хлеб. Билет на завтра лежал в куртке, в прихожей. Ни она, ни я про него не сказали. Она подвинула ко мне тарелку с огурцами. Я взял один. Она взяла один. Так мы и двигали тарелку туда-сюда, пока в ней ничего не осталось, и тогда она встала за чайником, а я остался сидеть и слушал, как течёт вода. Два года этот звук шёл ко мне через восемьсот километров. Теперь из-за спины.