Меня зовут, когда надо посидеть с чужой собакой или впустить сантехника. Я соглашаюсь всегда. Все думают — добрый. Ну пусть. На самом деле я просто люблю чужие квартиры, когда хозяев нет. Не воровать, ничего такого. Смотреть. У Тамары Павловны на кухне жестяная банка из-под индийского чая, со слоном, семьдесят какой-то год. В ней теперь гречка. Я поднимал крышку. Чай давно выветрился, а что-то осталось на дне запаха, тёмное, сладковатое. У Севы в прихожей на гвозде отцовские ключи. Отца три года нет, ключи висят. Я их однажды взвесил на ладони. Шесть штук. Один — от почтового ящика, которого больше не существует: ящики срезали, когда меняли подъездные двери. Мне не жалко времени. Мне жалко, что нельзя спросить прямо: покажите нижний ящик комода. Не покажут же. Испугаются, переглянутся. А доброму дают ключи, код домофона, говорят «корм в шкафчике слева» — и уходят на две недели. Кот там, кстати, тоже неинтересный. Интересен шкафчик слева. Иногда бывает стыдно. Недолго, минуты две. Вчера Тамара Павловна обняла меня в лифте и сказала: ты один у меня остался. От пальто пахло валидолом и старой пудрой. Я стоял, кивал в её седую макушку и разглядывал пуговицы. Перешиты. Нитки коричневые на сером сукне, торопливый стежок, не её рука. Значит, пуговицы не родные. Значит, родные где-то лежат — в шкатулке, в банке, в кармане другого пальто, которое она не выбрасывает. Я довёл её до двери. Сказал: заходите за солью, за чем хотите. Это правда, пусть заходит. Просто я при этом думал про шкатулку.