Почему из всего того лета у меня остался один угол за котельной? Я о нём и сейчас знаю больше, чем о людях. Кировск, дом номер шесть, тыл — глухая стена без окон, кирпич сорок девятого года, под ним полоса утоптанной земли, где трава не жилец. Такие места в маленьких городах есть всегда. Их никто не назначает, они сами. Значит, так. Полоса земли. На ней две тени, и они не отдельные — одна, с четырьмя ногами и слишком узкой талией. На кирпиче тень выше человеческого роста, потому что фонарь низко. Сама стена. На высоте моего плеча — свежая ссадина в кладке, светлое пятно в тёмном, размером с затылок. Кирпич сорок девятого крепче любого затылка. Это во дворе давно известно. Асфальт, где он ещё асфальт: две борозды от каблуков, параллельные, глубиной в палец, и в конце каждой — маленький вал сухой крошки. Пуговица. Чёрная, с якорем, форменная, из тех, что на школьном пиджаке всегда пришиты плохо. Она в трёх шагах от борозд, значит, ей досталось раньше всех. Рот полон металла. Правое ухо ватное, глухое, в нём один низкий гул. Левое слышит всё: воздух короткими рваными порциями, чужой и мой, не разобрать. Чьи-то пальцы у меня в волосах. Крепко. Очень. И тишина. Вот это главное — ни одного крика. Кирпич, дыхание, скрип ткани у самого лица. Потом — двор. Скамейка у первого подъезда, женщина с ведром, окно на втором этаже, где занавеска чуть смята с краю и за ней кто-то есть. Все всё видят, и всем нормально: за котельной — значит, за котельной. Своё место, отдельное. Пуговицу я нашёл на другой день. Она сейчас в жестянке из-под монпансье, вместе с ключом от квартиры, которой нет.