В ящике стола нашлась катушка ниток. Синих, номер сорок, наполовину смотанная. Он держал её и не помнил, чью. Отец приходил по вторникам. Всегда с портфелем, всегда пустым — портфель был для солидности, в нём лежала газета и очечник. Однажды принёс шахматы, они сыграли две партии, потом отец засобирался. Так это и осталось: две партии, скрип его ботинок в прихожей, запах табака, который не выветривался из шарфа неделю. Он раскладывал теперь этот ящик по столу. Пуговица от плаща. Ключ непонятно от чего. Квитанция за телефон, восемьдесят девятый год, чернила выцвели до бледно-рыжего. Батарейка. Марка с оторванным углом. И письмо. Одно, недописанное, отцовским почерком — «сынок, я тут подумал». Дальше ничего. Бумага на сгибе протёрлась насквозь, буквы на линии сгиба выпали, и получилась прореха ровно там, где он подумал. Он не стал дочитывать. Дочитывать было нечего. Долго сидел. Пальцы сами перебирали мелочь на столе, катушку, ключ, пуговицу, будто это чётки. За окном кто-то выбивал ковёр, глухие удары, весна. Отец умер в марте, они не разговаривали четыре года. Причину он уже забыл — что-то про деньги, которых не было ни у того, ни у другого. Помнил только форму обиды, а содержимое высыпалось, как буквы из сгиба. Он сложил всё обратно. Катушку, ключ, квитанцию. Письмо положил сверху, аккуратно, прорехой кверху. Задвинул ящик. Табаком больше ничего не пахло. Шарф давно выбросили. Внутри стало ровно — не легче, не тяжелее, просто ровно, как после того, как вынесешь мебель и в комнате остаётся один прямоугольник несвыцветшего пола. Он поставил чайник. Достал две чашки, потом одну убрал.