Форточка открыта со вчера, и оттуда тянет сыростью, кислой, с холодком. Август, а пахнет октябрём. Чай у меня остыл, я его всё равно пью, и почему-то вспомнилась школьная котельная. Точнее, угол за ней. Там всё и было. Двое. Один спиной к кирпичу, лопатки в кладке, ворот рубашки на сторону. Второй — ближе, чем люди обычно стоят друг к другу. Пальцы в чужой ткани, костяшки белые до синевы. У обоих рты открыты, а звука в памяти нет, хотя звук был: кто-то из старших свистел с крыльца, долго, на две ноты. Кровь на нижней губе у того, что у стены. Пятном, тёмным, уже подсохшим по краю. Вокруг круг из курток. Тесный. Чьё-то лицо с открытым от радости ртом, чьё-то — пустое совсем. Мне было тринадцать, и я в этом круге стоял. Не с краю даже. И до сих пор не могу сказать, чего во мне тогда было больше. Знаешь, что странно? Я не помню ни одного удара. Ни замаха, ни как они там сцепились, ни кто первый. Голова почему-то оставила себе только неподвижное: кирпич, костяшки, губу, свист. И портфель. Он лежал на земле, замок расстёгнут, тетрадь наружу, клетчатая, в разворот. А на тетради — ботинок. Серый от пыли, сорок какой-то размер, шнурок с одной стороны развязан. Тетрадь ему потом вернули. Он страницу не вырвал — так и писал дальше поверх серого следа, через всю клетку наискось.