23:40. Свет в коридоре мигнул и остался. Я стою с чашкой, ещё тёплой, и делаю вид, что смотрю в окно, а в окне — только я и лампа за спиной. Отличная мизансцена. Публика не пришла. Он сидит на кухне. Слышно, как ложечка стучит о стакан. Три раза. Потом ещё. Этот звук я ненавидел два года. Два года — приличный срок для одного спектакля, обычно столько не держат в репертуаре. Я репетировал речь. Честно. Были варианты с паузой, с уходом в дверь, с той интонацией, когда голос чуть ниже, чтобы все поняли: вот сейчас страдание, серьёзное. Мне даже нравилось, как звучит. Особенно на кухне, ночью, в одиночестве. Там я всегда играю блестяще. И вот момент. Занавес, барабанная дробь, всё как положено. А внутри что-то просто... легло. Как папка на стол. Без хлопка. Я стою и понимаю, что монолога не будет. Не потому что благородный. Потому что устал держать реквизит. Тяжёлый, между прочим, два года на вытянутых руках. Он поднимает глаза. Спрашивает, есть ли ещё хлеб. Есть. В нижнем ящике, за крупой. Ложечка снова стучит. Я допиваю чай, он уже остыл, и замечаю, что у него на рукаве нитка, белая, длинная, и мне хочется её снять. Не снимаю. Ставлю чашку в раковину. Свет в коридоре мигает ещё раз, и я думаю, что лампочку надо бы