Однажды в девятом классе Витёк Смирнов сказал мне на перемене: «Выйдем». Мы вышли. Дальше у меня в голове не кино, а фотографии, штук пять. Первая: его кулак уже возле моего уха, я вижу костяшки очень близко и очень отчётливо, три белых бугорка. Вторая: я на асфальте, щека в песке, и ровно перед глазами чей-то кед, синий, шнурок развязан, конец шнурка грязный. Третья почему-то без нас вообще — окно на первом этаже, за стеклом Ирина Петровна с журналом, лицом к доске. Она так и не обернулась. Потом уже была четвёртая, где мы оба сидим на бордюре. У него ссадина на скуле, у меня во рту привкус железа и один зуб как-то не так стоит. И тишина такая плотная, что слышно, как в столовой гремят подносами. Между этими картинками — ничего. Пустота. Мозг просто не записал. Я до сих пор не знаю, ударил ли я его хоть раз или ссадину он получил, когда падал сам. Пятая — Витёк сплёвывает розовым на асфальт и говорит: «Ну». Не вопрос, не примирение. Просто «ну». Мы потом три года учились вместе и ни разу об этом не вспомнили. Он сейчас в Твери, у него автосервис и двое детей, я видел в одноклассниках. Кед, кстати, был мой.